Жаннет Ворман: Побережье… Мой рай у моря. Волны шепчут грязные секреты, луна мерцает в бокалах шампанского и влажных глазах. Я танцую босиком, оставляю следы на чужих судьбах. Смеюсь над теми, кто пытается меня приручить. Мои поцелуи и шёпот разносятся по клубам и пирсам. Добро пожаловать в мой пруд, утята.
Правила поведения
- Перемещение только для анархов
- Ведение бизнеса только для малкавиан
- Охота только для анархов
Районы Побережья
Дом, милый дом. Asylum — моя шкатулка с музыкой: открываешь крышку, и весь город танцует. Ocean House стоит у воды со своими привидениями — мы старые подруги, они единственные гости, которые никогда не стареют и не скучнеют. А пирс… ах, пирс. Колесо крутится, огни дрожат в чёрной воде, и каждый вечер кто-нибудь загадывает на нём желание. Я люблю желания. Особенно чужие.
Район дверей. LAX всю ночь глотает и выплёвывает людей: прилетают с надеждой, улетают с разбитым сердцем — или наоборот, я вечно путаю. Я иногда прихожу просто посмотреть на прощания; в них больше правды, чем во всех исповедях города. Сама я не улетаю никогда. У меня уже был человек, который улетел, и с меня хватит.
Какие здесь все приличные, просто загляденье: гольф по расписанию, исповедь по воскресеньям, улыбки по линеечке. Я обожаю приличных людей — у них под кожей самые непослушные сны. В Odyssey Theatre играют экспериментальные пьесы, но лучший театр этого района — то, что происходит с добропорядочным лицом, когда гаснет свет. Занавес я поднимаю сама. Тихонько.
Тс-с-с. Это мой тихий берег. Surfridge — улицы-призраки за оградой: дома снесли, а фонари кое-где горят, и для кого — не спрашивай. Болота Баллоны шепчут на языке, который старше города, и я прихожу слушать их, когда мне надоедают голоса поновее. Что я там оставила — моё дело. Море умеет хранить секреты, а болото умеет их переваривать.
Зелёная клетка для золотых птичек. Газоны подстрижены, кортов больше, чем идей, и даже луна здесь, кажется, записана в загородный клуб. Я зеваю, дорогуша, зеваю до слёз — но раз в сезон заглядываю: скука, если её долго мариновать, даёт восхитительный сок. Птички в золотых клетках поют для меня охотнее всех.
Моя нежность. Субботний рынок, зелень в корзинках, соседи, которые помнят друг друга по именам, — я хожу между прилавками и играю в смертную. Час, не больше: дольше сердце щемит. Не трогайте этот район при мне. У каждой безумицы должно быть место, где мир притворяется целым.
Музей Юрских Технологий — моё самое любимое место во всём городе, и я не шучу (я всегда не шучу). Половина экспонатов — правда, похожая на выдумку, половина — выдумка, похожая на правду, и никто не скажет, где граница. Я прихожу туда причёсывать мысли. Смертные построили храм в мою честь и даже не заметили — очаровательно, правда? А после можно к мальчикам из Chippendales: после метафизики хочется чего-нибудь простого.
Гавань капризов. Яхты кивают мачтами, как знакомые дамы на балу, и у каждой имя чьей-нибудь жены — как правило, не той, что на борту. В Ritz подают скуку в хрустале, но на частных палубах после полуночи начинается настоящая навигация: курсы, крушения, человек за бортом. Я люблю смотреть на бурю в бокале. Иногда я — эта буря.
Мой карнавал! Boardwalk — единственное место в городе, где я могу идти как есть, и толпа решит, что это перформанс. Гадалки врут, художники говорят правду, мышцы блестят на Muscle Beach, и всё это пахнет сахаром, потом и опасностью. Каналы по ночам тихие и чёрные, как зеркала, в которые лучше не смотреться вдвоём. Venice меня понимает. Мы обе — красивые и не в себе.
Цифровой сад, где новые боги носят худи и веруют в метрики. Милые дети: построили стеклянные ульи, смотрят в ладони и не видят, кто стоит у них за спиной в отражении экрана. Я гуляю по их кампусу, как призрак будущего, — они меня не замечают, а зря: я-то знаю, чем кончаются истории про тех, кто продал сон. Спросите болота по соседству. Они помнят, что здесь было до серверов.