Сикоракс: Топанга — земля, где корни уходят глубже, чем бетон Лос-Анджелеса, где ночь пахнет мхом, бензином и кровью. Здесь мои Валькирии держат строй, а чужаки чуют опасность в каждом шорохе. Ветви старых дубов шепчут руны, а звериные тропы ведут к тем, кто не боится быть свободным. В этих холмах я слышу зов предков, и каждый, кто ступает сюда без уважения, быстро становится добычей. Здесь не терпят лжи и предательства — только верность, только сила. В Топанге я — закон, и мои руны горят на костях врагов.
Я пришла сюда с кровью Брунхильды в жилах и принесла старые обычаи. Духи этих холмов знают моё имя, разносят мою волю спящим. Запомни старый закон крови: задумал рейд на чужую землю — объявись хозяину прежде, чем возьмёшь хоть каплю. Кто берёт молча, тот не хищник, а падальщик, и судят его как падальщика.
Правила поведения
- Перемещение только для анархов
- Ведение бизнеса только для анархов
- Охота только для анархов
- Охота объявляется хозяину земли до первой капли, браконьеров убивают
Районы Топанги
Энсино я меряю по дубам. Тысячелетний дуб умер, и смертные поставили ему памятник — редкий случай, когда они сделали что-то правильное; я прихожу туда слушать, что помнит земля. Старое ранчо у пруда ещё дышит, и духи там разговорчивее людей. Остальное — неон Ventura Boulevard и «Чудо-Миля», где жизнь меняют на витрины; меня это не касается, пока эту суету не несут в холмы. Велодром уважаю: там хотя бы честно — скорость, риск и никакого притворства.
Палисейд пахнет деньгами и страхом их потерять. Ассоциации домовладельцев, частная охрана, заборы — смертные строят стены и зовут это властью. Но власть не покупают. Каньоны Temescal старше любых купчих, и тропы там слушают не камеры. К побережью я спускаюсь редко — море не моя стихия, — но и там свои найдут дорогу по моим меткам, а чужие её потеряют.
Брентвуд — земля шёпотов. За уютом лавок и коралловыми деревьями San Vicente плетут то, что я презираю: сделки, интриги, торговлю будущим собственных детей. Я не мешаю — стадо есть стадо, — но слушаю. В старой церкви молятся молодому богу; мои боги старше, и мы не ссоримся. А Mandeville Canyon пусть числится за особняками — земля в нём помнит других хозяев.
Тарзану я люблю — насколько я вообще умею любить город. Её назвали в честь мальчишки, которого дикий лес воспитал лучше, чем люди воспитали бы, — правильное имя. Ранчо Берроуза — дом призраков и забытых клятв; я прихожу туда за тишиной. Уличные банды здесь живут по закону стаи, и сужу я их по нему же: на моей земле слабых не трогают и слово держат. А холмы парка Марвина Брауде — граница, за которой город кончается и начинается настоящее.
Сепульведа — дикое сердце баронства, и моё тоже. Заповедник, где койоты и совы держат свои владения не хуже баронов; озеро, ночью чёрное, как старая кровь; дамба, в которой эхо ходит, как в горле великана. Здесь я учу молодых слушать землю вместо города. Что ещё здесь бывает — не для чужих ушей; скажу одно: новичок, который хочет остаться, сперва пройдёт мои тропы ночью и без света.