Нелли Гриффит: Голливуд — мой личный подиум, где каждый свет софита — вызов, а каждая тень — обещание. Я вплетаю желания в городскую ткань, заставляя даже самых дерзких танцевать под мою музыку. Витрины Thorn манят, но настоящая игра — за кулисами: там, где кровь слаще шампанского, а искусство — лишь предлог для власти. Среди шелка и бархата я плету паутину влияния, затягивая артистов и модельеров в свои сети. На закрытых показах каждый жест имеет цену. В примерочных я выслушиваю исповеди и выношу приговоры, принимаю дань восхищения и страха, превращая чужие амбиции в топливо для своего могущества.
В моей паутине особое место занимает Хлоя — свободный гуль, чья Сеть Архангела опутывает города по всей Северной Америке. Она — мой невидимый щит и острый слух, её люди вырывают гулей и сородичей из кровавых уз, а мне приносят свежие секреты и преданность. Благодаря Хлое и её сети, Thorn и весь мой домен защищены от информационных утечек, а мои союзники всегда могут рассчитывать на поддержку, когда их свобода под угрозой. В Голливуде нет места тем, кто не умеет слушать и хранить тайны — и Хлоя следит, чтобы мои правила не нарушались.
Я не терплю скуки, и Голливуд отвечает мне взаимностью: здесь выживают только те, кто умеет быть красивым и опасным. Каждый вечер — спектакль, где я решаю, кто получит аплодисменты, а кто исчезнет в темноте. В этом районе мечты разбиваются о реальность, и я — та, кто держит молот. Остальные — просто декорации.
Правила поведения
- Свободное перемещение для всех кланов и сект
- Ведение бизнеса только с разрешения барона
- Охота только с разрешения барона
- Охота не чаще 1 раза за ночь
Районы Голливуда
Мой блокнот с набросками. Художники у реки, музыканты в таверне, мода, которая ещё не знает, что она мода, — здесь всё в карандаше, без глянца, и именно поэтому я сюда возвращаюсь. Я умею отличить набросок гения от каракулей за столько шагов, за сколько другие отличают подделку от оригинала. Fletcher Drive шумит до утра, и в этом шуме иногда слышна нота, ради которой стоило прожить два столетия. Пока — только нота. Но я терпелива с талантом. Только с ним.
Старые деньги, запертые в золотой клетке собственной важности. Отель утопает в зелени, японский сад безупречен, охрана вежлива — а вкуса на весь район наберётся едва ли на один вечерний выход. Мне здесь нравится тишина: она дорого стоит и хорошо сшита. С обитателями сложнее — они полагают, что вершина пищевой цепи покупается вместе с адресом. Милое заблуждение. Я не спорю с ним. Я его ношу как брошь.
Каньоны, ворота, особняки, которые видно только с вертолёта, — район, сшитый по мерке тех, кто платит за то, чтобы их не видели. Я уважаю это ремесло: невидимость — высшая форма роскоши, спросите любого из нас. Здесь до сих пор помнят адрес на Cielo Drive, хотя вслух его не называют, — у страха хорошая память и отличный вкус к декорациям. Я не тревожу здешнюю тишину. Достаточно, что тишина знает, кому она принадлежит.
Деревушка, спрятавшаяся между двумя мирами, — долиной и городом, — и глядящая на оба свысока. Glen Market стоит на месте первого поселения и торгует, помимо прочего, лучшими сплетнями западных холмов; я захожу за ними, как за свежими цветами. Узкие улицы, старые деревья, ни одной прямой линии — этому району удался силуэт. Редкость по нынешним временам.
Rodeo Drive — витрина, на которую я смотрю профессиональным взглядом, и, между нами, половину этих витрин я бы переодела. Тщеславие здесь носят как униформу: отглаженное, застёгнутое, без единой идеи. И всё же я люблю этот район — за честность. Нигде желания не читаются так легко, как за столиками закрытых приёмов и в бунгало старого отеля. Мода — это власть, дорогие мои. Просто у власти здесь плохой портной.
Башни, контракты, юристы — казалось бы, что здесь делать эстетке? О, многое. Империи, как и платья, шьются по выкройке: неверный шов — и всё расползается на подиуме. Я управляю модным домом и школой и знаю цену этим этажам из стекла. На Fox Studio Lot до сих пор делают грёзы, а грёзы — моя валюта. Так что в этом улье у меня свои соты. Какие — не скажу: коммерческая тайна.
Семейное дело, в самом буквальном смысле: парк носит имя моего рода, и я гуляю по нему как наследница по завещанному дому. Обсерватория, Греческий театр, тропы, на которых легенда о старом проклятии Los Feliz чувствует себя лучше, чем любой из смертных, — всё это моё детство наоборот: не я выросла здесь, а оно проросло в меня. Призраков здесь хватает и без моих усилий. Я лишь слежу, чтобы никто не устраивал в моём фамильном парке дурных спектаклей. Плохая режиссура оскорбляет меня сильнее, чем кровопролитие.
Сердце домена и сердце ремесла. Бульвар, звёзды под ногами, Dolby, где судьбы раздают в конвертах, Capitol Records, где их записывают на плёнку, — весь город приходит сюда продавать мечту, и я слежу за качеством товара. Да, у Вельвет её Vesuvius, и она блистает в нём — я аплодирую; соперница в хорошей форме льстит мне больше, чем свита в плохой. Аллея славы каждую ночь напоминает: имя, вмурованное в тротуар, — это ещё не бессмертие. Бессмертие выглядит иначе. Поверьте знатоку.
Мой сад, и я говорю это с нежностью садовника, а не собственника. Vista Theatre, Dresden Room, книжные полки Skylight, особняки Райта, лестницы, по которым богема бегает от собственных долгов, — здесь таланты растут густо, как жасмин, и пахнут так же кружаще. Я прихожу сюда выбирать — не жертв, дорогие мои, а будущее: кого одеть, кого показать миру, кого отговорить от карьеры, пока не поздно. Последнее — самое милосердное из моих занятий.
Мода рождается не на подиумах — она рождается здесь, в барах у Sunset Junction, на драг-сценах Casita del Campo, среди тех, кто носит вещи неправильно и тем самым носит их первыми. Black Cat помнит, как непокорность стала историей, — я уважаю места с таким прошлым. Сюда я прихожу не править, а смотреть: богема чует надзор, как олень чует волка. Пусть считают, что я просто зашла на коктейль. Лучшие инвестиции я делала именно «просто зайдя на коктейль».
Карнавал, на котором маски честнее лиц. Strip гремит, The Abbey сияет, в Viper Room и Roxy каждую ночь кто-то становится легендой или анекдотом — грань тоньше шёлка, и я обожаю ходить по ней в качестве зрителя. Здесь я позволяю себе роскошь не быть бароном: просто женщина в лучшем наряде вечера, и этого достаточно, чтобы двери открывались сами. Что до русских ресторанов на Santa Monica Boulevard — там подают ностальгию, а это блюдо я понимаю лучше, чем принято думать.
Инкубатор. Кампус UCLA каждую осень получает свежую партию голодных, блестящих, невозможных — и я смотрю на них, как на коллекцию до отбора: девять из десяти сошьют себе обычную жизнь, десятый станет чем-то. Hammer, Geffen Playhouse, персидские кварталы Tehrangeles — район умён и разнообразен, что среди моих владений почти экзотика. Я инвестирую здесь в самое долговечное из искусств — в людей, которые ещё не знают себе цену. Устанавливать её буду я.